Mariana S. Țăranu
В феврале 1947 года священник Онисим Будаков из Бэчоя объяснял в прошении, что ему пришлось купить кукурузу, чтобы выполнить обязательство сдать государству 450 килограммов, хотя урожая собственного хозяйства ему не хватало. В марте он просил разрешить ему купить 15 пудов зерна или муки по государственной цене. Он не добивался привилегии: он пытался спасти семью от голода. Эти документы опубликованы в подготовленном мной сборнике Un genocid nerecunoscut («Непризнанный геноцид»). Они ставят принципиальный вопрос: как человек оказывается вынужден покупать продовольствие, чтобы сдать его государству, а затем просить разрешения купить еду, чтобы выжить? [2, с. 48–51]
Это отправная точка моих исследований. Голод нельзя объяснить только количеством произведённого зерна. Необходимо выяснить, кто контролировал продовольствие, кто решал, как его распределять, и что происходило с людьми, которые больше не могли выполнять установленные обязательства.
Засуха объясняет нехватку. Политические решения объясняют обречение на голод
Война, потери крестьянских хозяйств и засуха 1945–1946 годов создали тяжёлую ситуацию. Я не отрицаю этих обстоятельств и не исключаю их из объяснения. Но их признание не завершает исследование. Решающий вопрос состоит в том, что делала советская власть, когда ресурсы населения иссякали.
Под Бессарабией я понимаю здесь историческое пространство, к которому принадлежали изучаемые сообщества. Основная административная рамка документов — Молдавская ССР; эти две территории не совпадают полностью.
В монографии RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii («Молдавская ССР в годы сталинского голода: между политическим террором и драмой выживания») я отстаиваю положение, что аграрный кризис был превращён в катастрофу политикой государства. Реквизиции, налоговое принуждение и контроль доступа к продовольствию сделали голод инструментом подчинения общества. В моей интерпретации обречение на голод следует исследовать как часть советизации, а не как случайность вне этого процесса. [1, с. 7–8, 44–68, 128–138]
Отсюда начинается диалог с другими исследователями. Майкл Эллман считает советский голод 1947 года предотвратимой катастрофой: засуха сократила предложение продовольствия, однако иные государственные приоритеты могли предотвратить или уменьшить голод. [5] Эта перспектива поддерживает мой вопрос об ответственности за решения, выходящий за рамки констатации плохого урожая.
Николас Гэнсон рассматривает голод в совокупности причин, от последствий войны до советских политических и идеологических решений. [6] Я признаю необходимость такого контекста. Но множественность причин не должна размывать ответственность: необходимо показать, какие ограничения существовали и какие решения можно было изменить.
Государство требовало продукты, которых у хозяйств не было
Механизм обречения на голод возник не в один день. Его создавали правила, отделявшие обязательства по сдаче продуктов от реальных возможностей хозяйства.
В своей монографии я анализирую постановление от 21 апреля 1944 года, которое обязывало сдавать мясо и яйца даже хозяйства, не имевшие скота или птицы. Правила сдачи зерна связывали обязательства с площадью сельскохозяйственных угодий, а не просто с фактически полученным урожаем. Для отдельных категорий существовали освобождения; они, однако, не меняли общей логики системы. [1, с. 44–48]
Следствием могла стать ситуация, описанная Будаковым: ради выполнения обязательства человек должен был купить продукт, которого у него не было. При недостаточном урожае это правило истощало последние ресурсы семьи.
Документы об исполнении заготовок показывают участие районных и сельских властей, активистов и местных организаций. Речь идёт не только о плане в таблице, но и о том, как этот план вторгался в крестьянское хозяйство. [1, с. 55–59]
Ефросиния Сумневич из Ишновэца вспоминала, что в 1946 году после поисков на чердаке, в подвале и сарае сборщики нашли бочку семян подсолнечника, спрятанную среди стеблей кукурузы, и забрали её, хотя в семье было шестеро детей. Это ретроспективное свидетельство, опубликованное в 1991 году. Я использую его наряду с административными документами, чтобы восстановить пережитый опыт исполнения обязательств, а не вместо этих документов. [1, с. 55]
Прошения показывают то, что не помещается в отчётах
Письма властям обладают особой ценностью. Их авторы описывали свои страдания на языке, который, как они надеялись, мог побудить власть вмешаться. Поэтому прошение следует читать и ради содержащихся в нём сведений, и с учётом ограничений, в которых оно было написано.
Будаков не выступал открыто против всей системы. Он пытался получить доступ к пище внутри неё. Именно эта граница делает документ значимым: голодающей семье требовалось разрешение, чтобы купить зерно по доступной цене. Его прошения февраля и марта 1947 года были опубликованы также в Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953) («Письма Сталину, или исповеди людей под оккупацией»), а затем включены в Un genocid nerecunoscut. [2, с. 48–51; 3]
Для меня эти письма возвращают людям имена и возможность действовать ради собственного спасения. Они также показывают, насколько глубоко власть проникла в повседневность: выживание стало предметом административного обращения.
Помощь существовала. Кто мог её получить?
Строгое исследование должно включать и документы о помощи. В августе 1946 года были предоставлены продовольственные ссуды с возвратом из будущих урожаев, а планы заготовок были сокращены. В 1947 году последовали другие меры. Я не утверждаю, что власти вообще не оказывали помощи. Я исследую её сроки, условия, распределение и результаты. [1, с. 98–105]
Документ января 1947 года, относящийся к Конгазу, предусматривал выделение делегации, занимавшейся борьбой с дистрофией, 15 килограммов животных жиров, 15 килограммов мёда и 10 килограммов сыра из резервных фондов, по себестоимости. Он показывает существование канала снабжения для официальной миссии. Он не доказывает, что запасов хватало всему населению, но требует изучать различия в доступе к продовольствию. [2, с. 51–52]
На другом конце системы распределения находился голодный ребёнок. В монографии я привожу свидетельство Петру Булая из Каплань: мать носила его в столовую, но первоначально самого ребёнка в списках не было. После его включения в списки она ждала, пока все получат свою порцию; если еда оставалась, она тоже могла поесть. Иначе мать возвращалась домой голодной. [1, с. 100]
Эти источники требуют различать выделенный объём, продукты, доставленные в населённый пункт, и еду, действительно полученную нуждающимся человеком. Помощь, зафиксированную административно, нельзя оценивать только по постановлению о её предоставлении.
Игорь Кашу подчёркивал ответственность советского руководства, осведомлённость Сталина и то, что наличие помощи не снимает ответственности за катастрофу. [4] Здесь наши исследования сходятся. Моя задача — восстановить механизм на уровне хозяйства, села и человека, пережившего голод.
Голод как инструмент подчинения
В Un genocid nerecunoscut я прямо сформулировала интерпретацию организованного голода как геноцида. Эта позиция требует доказательства, а не повторения определения. Документы об изъятии продовольствия, осведомлённости о страданиях и недостаточном либо неравномерном распределении помощи следует анализировать вместе. Мой аргумент касается использования голода в процессе политического и социального подчинения; я не свожу его к существованию единственного приказа об уничтожении. [2, с. 15–18; 1, с. 128–138]
Необходима также точность в обращении с цифрами. В монографии оценка в 20–25% относится к прямым и косвенным жертвам, а не к доказанной доле умерших. Я не буду использовать эти категории как синонимы. Число умерших, число пострадавших и число семей, чья жизнь была разрушена, — разные вопросы, требующие разных критериев и источников. [1, с. 135]
Именно эти проблемы я хочу обсуждать с другими историками: что документы доказывают об умысле, как устанавливать ответственность и как восстанавливать масштаб потерь. Согласие и разногласие становятся продуктивными, когда касаются источников и последовательности доказательства.
Исследовать голод — значит объяснять власть
Прошение Будакова, обязательные поставки и свидетельство ребёнка, которого носили в столовую, принадлежат одной истории. Вместе они показывают, как контроль над продовольствием мог превращать человека в зависимого от государства.
Поэтому я утверждаю, что голод 1946–1947 годов необходимо понимать в рамках истории советского господства над Бессарабией. Засуха сократила ресурсы. Власть решала, что изъять, что оставить и кому предоставить доступ к оставшемуся.
В RSSM în anii foametei staliniste я развиваю это объяснение политического и административного механизма. Un genocid nerecunoscut представляет читателю документы и свидетельства, а Scrisori către Stalin позволяет проследить отношения между людьми под оккупацией и властью, к которой они обращались. Эти книги — основа исследования, которое я продолжу здесь: аргументированной истории советских репрессий, в которой документ, голос пережившего голод и дискуссия историков служат взаимной проверкой.
Источники
[1] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii, Chișinău, Lexon-Prim, 2026. ISBN 978-9975-181-42-6. Ediția consultată: 148 p.
[2] Mariana S. Țăranu (editor), Un genocid nerecunoscut, București, Editura Vremea, 2020. Ediția consultată: 234 p. Pentru petițiile lui Onisim Budacov: documentul nr. 7, pp. 48–51. Pentru delegația de la Congaz: documentul nr. 8, pp. 51–52; cota indicată în ediție: AOSPRM, F. 27, inv. 1, dos. 62, f. 34.
[3] Mariana S. Țăranu (editor), Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953), Chișinău, Pontos, 2014. Petițiile lui Budacov: pp. 199–201, potrivit trimiterilor din [2], pp. 48–51; articolul utilizează transcrierile consultate în [2].
[4] Igor Cașu, A Moldavian Holodomor? The Great Famine in Soviet Moldova, 1946–1947, rezumatul conferinței, Stanford CREEES, 17 mai 2016. https://creees.stanford.edu/events/moldavian-holodomor-great-famine-soviet-moldova-1946-1947
[5] Michael Ellman, „The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines”, Cambridge Journal of Economics, 24, nr. 5, 2000, pp. 603–630. DOI: https://doi.org/10.1093/cje/24.5.603. Rezumat și date bibliografice: https://dare.uva.nl/id/95b8db4c-56a8-40b3-af21-fedc7b1779af
[6] Nicholas Ganson, The Soviet Famine of 1946–47 in Global and Historical Perspective, New York, Palgrave Macmillan, 2009. DOI: https://doi.org/10.1057/9780230620964. Prezentarea editorială a argumentului: https://link.springer.com/book/10.1057/9780230620964